Аббас Аттар: храбрость как нехватка воображения

Иранский фотограф Аббас Аттар (Abbas Attar, 1944 — 2018) входит в состав культового агентства Magnum. Ниже — рассказ о том, почему он запрещает себя снимать, о его споре с Сальгадо, о кризисе в Magnum и о том, каково это — снимать революцию в своей стране. С 1970-х Аббас снимал в основном войны и конфликты — в Биафре, Бангладеш, Северной Ирландии, Вьетнаме, Чили, Южной Африке и на Кубе. Знаковой для него стала революция в Иране: Аббас снимал протесты в 1978–1980 годах, был активным участником событий, а после этого решил эмигрировать. Только спустя 17 лет он вернулся на родину, чтобы закончить книгу «Иранский дневник 1971–2002» — она стала интерпретацией истории Ирана в формате личного дневника фотографа.Особая для Аббаса тема — мировые религии. В 1987 году он сосредоточился на теме возрождения ислама и по итогам съёмок в 29 странах представил проект «Аллаху Акбар: Путешествие по воинственному исламу». В 2000 году Аббас опубликовал книгу «Лица христианства: Путешествие в фотографиях» и начал исследовать анимизм, а с 2008 по 2010 год работал над серией о буддизме.

«Война — очень сложный феномен. Большинство фотографов, которых называют «военными», на самом деле баталисты. Война — это не только насилие, это ещё и политические, социальные, экономические составляющие. Как фотографа меня больше интересует то, что происходит до и после конфликта.
Мой первый день на войне едва не стал последним. Рядом взорвалась мина — солдат передо мной был ранен, а мне повезло. Это был конфликт в Восточном Пакистане (Бангладеш).
Мой стиль называется «подвешенный момент». Я хочу передать чувство того, что люди продолжают заниматься своими делами даже после съёмки.
Когда ты освещаешь конфликты, то считаешь себя бессмертным. Вопрос лишь в храбрости. Очень часто храбрость — это нехватка воображения. Ты просто не можешь представить себя мёртвым. Но потом ты идёшь на риск, потому что должен, и снимаешь.
Революция в Иране для меня была совсем другим видом конфликта. К Вьетнаму или Южной Африке у меня просто был интерес, но в Иране я был ещё и вовлечён. Потому что это была моя страна, мои люди и моя революция — по крайней мере, на ранних этапах. Когда я снимал и кто-то просил меня не делать этого, я говорил: «Это для истории».
Была этическая проблема: должен ли я публиковать снимки в тот же момент? Некоторые мои друзья считали, что мои фотографии выставляют революцию в невыгодном свете. Да, я иранец, но я и фотограф — историк настоящего, и моим долгом перед читателями было показывать всё происходящее сразу.
Я достаточно самонадеянный и считаю, что имею право снимать в общественных местах. Но у меня нет такого права в чьём-то личном пространстве.
Когда я находился в опасной ситуации, то опускал что-то вроде эмоциональной шторы между происходящим и собой, чтобы иметь возможность действовать как фотограф и делать чёткие снимки. Но это не значит, что я ничего не чувствовал. Иранская революция была тяжёлой — мне снились кошмары. Утром я просыпался и не мог понять, почему настроение такое скверное. Но это цена, которую приходится платить.
Как фотограф я не могу стать невидимым, но могу оставаться анонимным. Поэтому я попросил вас не снимать меня. Фотограф должен находиться по ту сторону объектива.
Я не пытаюсь быть объективным, но стараюсь освещать позиции всех сторон конфликта. Где-то тридцать лет назад у меня был спор с Себастьяном Сальгадо. Он говорил: «Чтобы быть хорошим фотографом, нужно стать частью тех, кого ты снимаешь». А я говорил, что не стоит и пытаться стать их частью, потому что через неделю, месяц, несколько месяцев ты всё равно уедешь. У тебя нет того же воспитания или культуры. Ты можешь только притворяться таким же."